В Минске – осень.

В Минске – осень.
В ботаническом
поселился Поль Гоген.
Кистью толстой, титанической
освящает лета тлен.

И мазнёй подслеповатою
я уже не назову
клёнов вспышки угловатые,
отсыревшую траву.

И полей кривые полосы
потрясающе кривы.
И листки мертвы не полностью —
недосказанно мертвы.

Ветер топчется по городу
и, по небу проходя,
еле-еле тащит бороду
тучи, полную дождя.

А потом -как расхохочется,
как сожмёт её в кулак.

…В Мнске – осень.
В Минск мне хочется.
Да не вырваться никак…

Снова осень.

Снова осень.
снова сыро.
Снова жизнь милым-мила.
Благодать цветного мира
на природу снизошла.

Ревматизма лёгкий приступ
у домов под толщей кож.
Я с вниманием туриста
пальцем трогаю их дрожь.

Что, ребята, крутит кости?
Будьте выше.
Хорошо
осень чувствовать без злости,
жить, покуда не ушёл.

Птицы драпают.
Не знаю…
Я б не смог.
Теплее – здесь.
Родина.
К другому раю
на карачках не пролезть.

На раскосых жеребятах
ветер гривки шевелит.
И гнилые пни в опятах.
И душа… – душа болит.

Здравствуй, осень!
Жёлтый брат мой,
слушай ласковую чушь.
В кои веки жить отрадно —
ленинградствую чуть-чуть.

Доходит до того .

Доходит до того — я вынужден скрываться
в тюрьме слепых зеркал и чуть живых часов,
чтоб дать ожить лицу,
чтоб не мусолить слов,
и приостановить паденье — не смеяться.

Усталость — пустота, в которой плавно тонешь,
а думаешь пловец, а думаешь — плыву.
Так суетясь вотще, надеешься — живу..,
но медленно заснёшь — и в голос,глухо, стонешь.

Бессонница — фонарь, под ним и ночью видно.
Когда ночами спишь — сильнее устаёшь.
И дни — реальный бред. И всё острее ждёшь
квартирной пустоты, доселе незавидной.

Как минимум.
И так проходит жизнь по телу,
смешной игрушке тех, кто выдумал его,
когда такие есть…
А в общем — ничего,
а в общем — всё давным
давно как муть осело.

Я вынужден скрывать себя — и улыбаться,
когда на коже след прохожего лица.
Иль прятаться в свой ад.
И — длинно ждать конца.
И — недоумевать: к чему его бояться?..

И тень Её скользит, как тать

И тень Её скользит, как тать,
в пустое кресло. И садится
хозяйку ждать.
И холод лезет мне под плед.
И досаждает. Но сердиться —
себе во вред.

Ночуем молча. Нам болтать
по этикету не годится,
как и роптать.
Но, только ночи сгинет след,
чуть просветлеет – растворится
мой старый бред.

Я как актёр бреду на сцену,
 в партер билету зная цену.

Офорт

В тёмно-серых тонах
эти улицы вянут.
И парят фонари
в невысокой дали.
Вдоль трамваев домов
бестолково протянут,
весь в морщинах — асфальт,
чёрный крест на пыли.

И деревья — просты
как пустые пюпитры
как бессмысленный жест
замеревшей руки,
как косые штрихи
примитивной палитры
и — кромешной Души
в лёгком всплеске тоски.

Осмелевший протест
против поисков сути,
простудившийся взгляд
на морозе лица —
эпитафия глаз
предпоследней минуте
в беспросветном пути
до смешного конца.

Но – спасибо, за старания.

Как могла – лишь потревожила
быта пыль, судьбы сутулость,
два мгновенья в мыслях пожила,
через них – не дотянулась.

Отступила в лёгкой панике.
И исчезла. Словно слово.
Вспоминаю… – о напарнике,
безнадёжном, бестолковом.

Исключения из правила
не случились. Видно – вышли.
Даже боли не оставила,
только мелочь эту – мысли.

Кто-то, всё-то знал заранее…

Как могла – лишь потревожила
быта пыль, судьбы сутулость,
два мгновенья в мыслях пожила,
через них – не дотянулась.

Отступила в лёгкой панике.
И исчезла. Словно слово.
Вспоминаю… – о напарнике,
безнадёжном, бестолковом.

Исключения из правила
не случились. Видно – вышли.
Даже боли не оставила,
только мелочь эту – мысли.

Кто-то, всё-то знал заранее…
Но – спасибо, за старания.

Крыша цвета обоев.

Крыша цвета обоев (если те — цвета ряски).
Шифер. В нём времени больше застряло, чем краски.
Дом. Я представил жильцов, контингент, видать, старый.
И чуть не столкнулся в дверях с беременной парой.

Лестница. Вверх. По пути. По-отечески грязно.
Надписи. Глупо. Довольно разнообразно.
В точку. И когда-то смешно. Но до скуки знакомо.

…Так что — я приходил.
Тебя не было дома.

Тебя я – помню.

Тебя я – помню. И грущу.
Ещё.
Немного постоянства.
Потрогаю и отпущу —
вот здесь, где было всё —
пространство.

Мы говорили пустяки.
И занимались грешным делом.
И – всё.
На памяти – мазки,
светло рисованные мелом.

Теперь – прощай.
Спасибо… —
бог
спаси? —
Не стоит.
Просто – было!
Я отлюбил тебя.
Как мог.
Забудь.
Уже, небось, забыла.

Лорик.

                   Лорик,

улыбнись мне – и ладно.
Я грущу о тебе.
Почему-то.
С небес
уже осень, нарядно
(слишком) сходит.
В судьбе
всё опять = безвозвратно.

Ты – всего улыбнись,
пожимая плечами.
И – иди.
Оглянись:
мы встречались ночами…

Если долго в потолок …

Если долго в потолок
упираться взглядом мрачным
(как в страницу, между строк) —
он становится прозрачным.

Что увидишь – всё твоё,
слой за слоем, круг на круге:
бестолковое житьё,
бесполезные потуги.

Если прошлое урок —
обессиливая волю,
начинаешь верить – в Рок
поневоле, поневоле.

Невиновных – маскарад.
Презирая с ними сходство,
по-уродски, всё же – рад
крайней редкости уродства.

Одиночество – вот всё,
что за искренность бывает,
только это и спасёт,
потому что – убивает.