Вот. Столько лет
смотрю на свет,
смотрю на тени.
Жизнь – чудный бред,
чреда побед
и отступлений.
А память – след,
на карте, твой,
как кругосветка по кривой,
где новые волнуют берега,
ну, как…
в колготках женская нога.
Я уловил у фона – ритм
в ночной тиши звучании.
На занавеске фонари -
как строчки окончание…
Какой? Забыл.
Держусь за ритм.
Ищу ответа.
До зари.
За день не позвонил – никто.
Мир – задымлённое стекло.
И я в домашнем шапито -
ковёрный (клоун).
С какой-то точки – повезло.
Долицезрел Шекспира том.
Но…
Мне в общенье уготован
печальный клоун.
Тяжёлая рука?
Когда слова на ощупь -
как чипсы ломки, как
сухие ветки в роще,
а в теле – не тоска,
но и немногим проще.
В тот час, когда окну
ночь служит занавеской
(с той стороны) и сну
ищу причины веской,
я… помню, как легка
бывала та рука…
Сон: две Луны кривляются, две скобки.
В них – многоточий длинный код. И я
от озарений диких и неробких
не сплю, поняв загадки бытия.
…Успев подумать: Завтра поражу
всех – навсегда отсюда ухожу.
Помню белые вечера.
Ты читаешь поэтов. Тютчев?
Месяц мечется – и таран
совершает с набухшей тучей.
Шишки сопок в плену озёр.
Свет – дневной (также бел и странен).
Ты, не сдвинув почти что взор,
помолчала – и: Нет, Северянин.
Молоко – в стакан воды
(ложки хватит) – мутный дым.
И в означенный стакан
мир – бултых…
Читай – туман.
Все серьёзны.
Всё – ползёт.
Всяк вздыхает: не везёт.
Мысли – путанный комок.
Улыбнуться – невдомёк.
Ближе к ночи тот туман
съест (на ужин, видно) – тьма.
Из подхалима – раз,
два – из героя,
стал человек -
угрозой Богу.
Он Жёлтую Кирпичную Дорогу
не первый век -
асфальтом кроет…
Жёлтая слякоть. Топаю жить.
Боком – забор – фон нар.
Свет бестолково, вязко дрожит.
Думал, Луна – фонарь.
На перекрёстке их – толчея.
Свет накопился – бел.
Сказка пустая…
Не знаю – чья.
Дай-ка возьму себе.